-23-

БИКЕТ. Глава вторая.

Команда служилых для отправки на Нерчинский завод формировалась в Тобольске и Томске. От бывалых людей Иван понаслышался о тяготах службы на дальнем заводе, мало кто возвращался оттуда, и добрым словом Нерчинск не вспоминали. Объединившись в Томске, служилые должны были доставить на завод хлебный припас и сменить команду. Настало время и для Ивана. Да, что собирать-то? Нищему собраться – только подпоясаться. Ни богатств, ни припасов не выслужил молодой казак, всё уместилось в походной котомке.

Год назад отплывали из Тобольска вниз по Иртышу, теперь направились вверх. Весь припас был в Томске, и казачья команда следовала налегке.

По Иртышу поднялись до речки Тара и, отдохнув в городе Таре, продолжили путь в сторону восхода солнца. Чем дальше уходили от Иртыша, тем меньше стало попадать на пути обжитых мест. Поговаривали, что дальше пойдут Барабинской степью, но Ивану казалось, что в этих местах, кроме гнилых болот, ничего нет. Озёр, правда, хватало. Обойдя два из них: Угуй и Тюсьмень, добрались до Усть-Тарского форпоста.

– Да, казаки, если и дальше так безлюдно будет и такая дорога, то сколь же нам добираться до энтого Нерчинска придётся?

– Пока не доберёмся, всё грязь месить будем.

Иван слушал тревожные разговоры казаков и сам с тоской думал о том, будет ли ему когда обратная дорога.

Проследовали Каинский и Убинский форпосты, остались позади реки Каргат и Чулым.

Иван чувствовал себя плохо, простыв ещё в начале пути, всё крепился, а на подходе к Оби совсем ослаб. Хорунжий зло покрикивал на него, да сил от этого не прибавилось.

– Раззява, в дальний путь в такой обувке попёр, пропил казённы-то сапоги?

– Проел.

Иван, в самом деле, за время отлёжки задолжал хозяину квартиры за харчи, и полученные рубль с полтиной остались в Тобольске. Ни сапог, ни кафтана обновить не удалось.

– Посылают сосунков всяких, а они и себя соблюсти не могут, – всё ворчал хорунжий, въедливый попался, надоел своими придирками. Все были без того озлобленны и недружелюбны.

Выйдя на речку Чаус, остановились в Чауском остроге. Обнесённый крепкими деревянными стенами он имел четыре угловых башни и две в стенах имели проезжие ворота. Внутри, кроме служебных помещений, разместилось с полсотни домов. Чауский острог был крупным населённым пунктом, и казаки, малость отдохнув, поспешили на его осмотр.

Ивана знобило, и он остался в доме, где им указали место ночёвки. Через Обь переправлялись дождливым утром. Одна лодка уже скрылась в туманной пелене моросящего дождя, а на другой замешкались и теперь усиленно гребли вёслами, стараясь догнать уплывших вперёд. Обь была в полном разливе и напоминала Ивану путь в Березов, только люди были не те и хилая лодчонка никак не походила на хлебную барку.

От дружных гребков лодка довольно быстро приближалась к острову, почти целиком затопленному мутными водами. Да, видно, переусердствовали гребцы, одно из вёсел хрустнуло и обломилось. Лодку круто развернуло, и рулевой не смог отвернуть от проплывающей рядом большой коряги. Зацепив носом, лодка черпнула кормой и опрокинулась, Всё это случилось столь быстро, что Иван даже не успел понять, что к чему. Вынырнув, он увидел своих спутников, устремившихся к близкому острову. «Хватит ли сил доплыть?» – мелькнуло в сознании. Секунды колебания решили дело – Ивана принесло мимо острова. Двумя гребками он догнал опрокинутую лодку и ухватился за неё. Оглянувшись, увидел выбирающихся на остров людей, рядом никого не было. Отчаянно замахав рукой, он закричал, но из его горла вырвался только стон. Остров скоро скрылся из вида, а до берега было около сотни саженей. «Вот и пришлось ещё испить обской водички, удастся ли выбраться из неё», – подумал Иван. Он попытался развернуть лодку, но сил было явно мало....

-24-

Уплывшим вперёд пришлось вернуться. Обнаружили и сняли с острова уцелевших и до самой ночи искали Ивана. На много вёрст вниз обшарили берег, кричали – ответа не было. Верстах в пяти нашли лодку, кружившую в затоне, но ни выше, ни ниже следов Ивана обнаружить не удалось.

– Утоп, малый.

– Болезный был, куды ему выплыть с такой реки.

– Здеся у здорового душа заходит от холоду.

Утром ещё раз обошли берег, покричали и, не колеблясь больше, уплыли.

В рапорте казачьему атаману Ивана Калугина отписали утопшим при переправе через Обь. В том же рапорте перечислялось казённое имущество, утерянное в тот день. Имущество стоимостью семь рублей восемнадцать копеек списали. Казака вычеркнули из поимённых списков служилых. Не он первый, не он последний тонул на сибирских реках.

Только рано списали. Собственно казака, как такового, уже не было. Гаврил Калачиков был жив, не совсем здоров, но жив. Как в тумане вспоминалась ему борьба с рекой и столь желанный берег, выбраться на который не хватало сил. Но выбрался, отдохнул и выбрался. Сначала бежал, а потом полз, как можно дальше от него. Так уж случилось, что следы его остались незамеченными, может быть и к лучшему это.

Случайно подобрали его, едва живого, трое беглых. Сами облюбовав место, залечивали раны, выходили и его. Уж больно расписана была спина – сжалились, признали за своего. В болезненном бреду назывался, то Иваном, то Гаврилой, а когда ожил, то вызнали всю правду. Для него было два выбора: либо, оставаясь Иваном, явиться до ближайшего поста и, объяснив всё, догонять нерчинскую команду, либо «родства не помнящим» шагать на все четыре стороны. Колебаний почти не было, решил вернуть своё настоящее имя и подальше убраться от столь злополучной для него переправы. На случай поимки опять можно было забыть имя, теперь таких приписывали к заводам или в казачье сословие. Терять было нечего...

Много спорили прежде чем пошли на Катунь-реку. Гаврил вспоминал путь от Волги до Оби и становилось жутковато. Пройти все эти места крадучись, без запаса продуктов – нет, не миновать казачьих разъездов, и прощай волюшка! Вспоминая рассказы Макара, нахваливал кузнецкие и катунские земли, привирал об опасности пути через Иртыш. Вроде убедил спасателей своих. Теперь вчетвером пробирались на юг.

Самым тяжёлым в пути было мучение от таёжного гнуса. Ни днём, ни ночью не было от него спасения, и Гаврил всё чаще стал ловить на себе злые взгляды спутников. Снова усомнились в правильности пути и спорили.

– Куды только прёмся, сами не знаем.

– Поди и люди там не живут, одно комарьё да мошка. Гаврил уже не столь ретиво рассказывал о Катуни и Бии, и его перестали спрашивать.

– Шли ведь правильно на Волгу, сколь там вольного казачества, так нет, на Катуню захотелось...

– Повертать надо в Рассею, хватит Сибири этой.

До Берди дошли-таки.

Могучие сосны перешёптывались между собой, слабо покачивая вершинами. Изредка сверху слышалось цоканье белок и из под их острых коготков сыпалась хвоя.

Пробравшись сквозь густой подлесок, очутились на обрывистом песчаном берегу и дружно скатились к воде.

– Ты, Гаврил, зря однако соскочил с яру. Поди к дороге котора рядом, погляди, чо там за переправа, лодка али как. Гаврил сбросил с плеч котомку, сполоснул лицо, малость попил и нехотя полез вверх. Поднимаясь на карачках по песчаному откосу, из-под руки увидел недружелюбные в его сторону взгляды.

«Овце с волками худо жить, – подумал Гаврил, – что злятся, шли бы куда хотят».

Пройдя немного по берегу он остановился и тихонько вернувшись, подполз к яру. Внизу шарились в его котомке и негромко переговаривались.

– Чо с ним делать будем?

-25-

– Как чо? Пускай на Иртыш ведёт, казачьи посты знает поди обойдём.

– Если откажется?

– Тоды тут и оставим, рыбам на прокорм.

От этих слов холодок пробежал по спине. Гаврил отполз от яра и, стараясь не хрустнуть веткой, пустился наутёк. Запыхавшись от бега, присел на корточки, прислонившись спиной к берёзе.

«Ишь, дорогу послали разведать, а сами в другую сторону навострились! – зло подумал он, – я вам счас всё разведаю, всё».

Отдышавшись, направился к реке и, долго не раздумывая, переплыл на другой берег. Оттуда наблюдал, как искали его, ругаясь и, не найдя, быстро направились к Оби. Гаврил облегчённо вздохнул, – «Знать двинули на Волгу».

Он остался один. Вопросы один за другим возникали в тревожных мыслях, но ответа не было. Однако это был уже не этот паренёк, что два года назад бежал искать воли на Дону. Гаврил успокоился. Единственная снасть, которой он располагал, была леска с малым крючком, а это уже кое-что.

Уже в сумерках, Гаврил напёк в золе костра десятка три чебаков и, утолив голод, взобрался на ветвистую сосну. Не забыл он вечером сплести из лыка подобие верёвки и теперь привязался ею к стволу, удобно усевшись на развилке толстого сука.

Дневные заботы окончились. Надоедавшая на земле мошка не поднималась вверх, а лёгкий ветерок нёс свежесть и аромат трав. Теперь можно было спокойно подумать о своих дальнейших планах.

Гаврил призадумался. Объявиться и догонять нерчинскую команду совсем не хотелось. Прошёл же слух, что утоп казак при переправе через Обь, знать про него. Получалось, что и не умер он, и среди живых не числился теперь. «Но ведь не птица же я, чтоб жить на деревьях? – размышлял Гаврил, – И не убивец какой, не жжён клеймом». Уже знал порядки Гаврил, знал, что на умерших и утопших розыск с описанием примет не подаётся. Не было теперь и компании каторжан, с которыми хоронился и от конного, и от пешего. Значит можно было не таиться от людей. Хотелось, конечно, посмотреть на земли, которые так нахваливал Макар, да не идти же туда босым и полуодетым.

В сознании его чётко вырисовывался план действий. Хватит таиться, жить без соли и хлеба – мир не без добрых людей. Так в раздумьях и уснул Гаврил, обняв тёплую сосну, и только многоголосое щебетание птиц пробудило его на утренней зорьке.

... Прошло три года.

Гаврил всё реже вспоминал о казачьей своей службе. Время залечивает и телесные раны и душевные. За эти годы Гаврил окреп, раздался в плечах, мышцы его налились силой, а кучерявая бородка так изменила его лицо, что, пожалуй, тот дотошный хорунжий нерчинской команды, вряд ли признал бы в нём болезненного «сосунка». Гаврил возмужал.

Изменилась не только внешность его, несколько по другому стал он смотреть и на жизнь. Даже вера его, непоколебимая православная вера поколебалась, и с полной уверенностью Гаврил считал себя старообрядцем.

Началось всё это с того момента, как он, одиноким скитальцем, подался вверх по Берди-реке. Малая тропа вывела его к деревне Морозовой в десяток дворов. Толи уж на роду так написано было, или случай, но в первом же дворе попал Гаврил к добрым людям. Может быть добрых людей всё-таки больше, а в Сибири особенно, кто об этом знает. Только нашёл Гаврил в той Морозовой и приют, и ласку.

Зашёл тогда Гаврил на двор Михея Лапина. Сначала и в дом не хотели пускать, как увидели, что тремя перстами крестится, но накормили, нашлась и одёжка для него. На вопросы Гаврил первое время отвечал уклончиво, но назвался своим именем. От деревенских не таился, пришлых было несколько человек, и все знали об этом.

Хоть и был Михей работящий мужик, да со своим хозяйством управиться не мог, просто не хватало сил. Приютив Гаврилу, уговорил его остаться на время сенокоса, а позже и на всю осень. А Гаврилу и не нужно было   долго уговаривать, он втянулся в работу, и о лучшем, кажется, не помышлял. Раза два за лето пришлось таиться вместе с несколькими

-26-

такими же, как он, пришлыми. Время от времени наведывались либо солдаты, либо казаки, выискивая беглых, но сельчане не выдавали своих опекаемых работников.

Остался Гаврил в Морозовой и на зиму. Надо сказать, что была ещё одна причина его задержки, так уж случилось, что сенокосной порой, когда он субботним днём остался один на покосе, от внезапно хлынувшего ливня вскочила в его балаган солдатка Груня да так и осталась там до утренней зорьки. Познал Гаврил ласку женщины и потянулся всем сердцем к ней.

Незавидная судьба выпала на долю Груни. Года не прожила она с мужем своим, как пал выбор схода на него – отправили служить. И осталась она, ни мужняя жена, ни вдова. Только при живом-то муже и речи не могло быть о другом замужестве. Горькая доля, да жить-то надо, сына растила. Теперь вот грела душу её тайная любовь с Гаврилой. Они считали, что свидания их остаются тайными, но Михей, например, знал про то. Позже он пытался внушить Гавриле грешность его поступков, да отступился. А вообще-то, он имел сильное влияние на Гаврилу. Вызнав за что он был бит плетьми, Михей признал в нём праведного страдальца и взялся привести его в истинную веру, вырвать из «дьявольской». В этом деле усилия его оказались ненапрасными. Долгими зимними вечерами беседовали они, и в конце концов Гаврил признал правоту Михея. Все жители села платили в казну двойную подушную подать за отказ обращаться в православие. Если раньше Гаврил только слышал о старообрядцах, мало вдумываясь и не понимая церковной распри, то теперь, попав в окружение этих людей, не без колебаний, правда, признал их правоту и истинность веры. Совсем по-другому он стал представлять и царя Петра, так почитаемого в доме бывшего березовского воеводы Бобровского. Ведь по его приказам брили бороды и заставляли креститься тремя перстами. Выходило, что царь-то великим вероотступником был и в пост мясо есть позволял.

Михей показал Гавриле место, где одиннадцать лет назад, в избе крестьянина Ивана Морозова сгорело «сто сорок семь бердских крестьян разных городов». Пострадали они за веру тогда, погибли, но не подчинились Тобольскому архиерею. В том огне сгорело двое сынов Михея, и ему бы не миновать огня, да были они со старухой в обозе для Белоярской крепости. Скорбят теперь и денно и нощно, оплакивая сынов, да веру хранят.

Больше года прожил Гаврил в Морозовой, потом отправился сначала в дальний скит, а затем ещё дальше. Не хотелось объявляться и быть посланным на заводские работы, добровольно-то с волей кому хочется расставаться.

В этих скитаниях довелось Гавриле познакомиться с Каллистратом. Старец 

Каллистрат заметил ловкость Гаврилы в плотницком деле и посоветовал пойти в деревню Новая Шадриха к Семёну Шадрину.

– Примут ли меня там, отче?

– Примут. Скажешь, Каллистрат, мол, слово доброе шлёт и сам скоро будет.

Так и случилось, слова Каллистрата оказалось достаточно, чтобы Гаврилу устроили лучшим образом. В начале лета 1739 года он был принят в доме Семёна Шадрина и определён в плотницкую артель.

На Алтае в ту пору крестьян всё больше стали привлекать на строительство Барнаульского медеплавильного завода.

Церковь, как всегда, призывая к смирению, сама пыталась не упустить своего и усилила поборы.

Народ, протестуя, уходил в раскол, соглашаясь платить двойной подушный оклад налогами.

Православная церковь выискивала возможности приостановить раскол, но порой усугубляла дело. Так и случилось в районе Белоярской слободы.

-27-

Комиссия следственных дел Тобольского Архиерейского дома поручила архиерейскому управителю Ивану Карташову провести расследование о старообрядцах.

Обследовав районы прилегающие к Томску, он выявил большое расхождение относительно предыдущей переписи и действительностью. Было очень много отошедших от церкви и неучтённых в двойном окладе. Если в Томске Карташов только расследовал, то в районе Кузнецка уже попытался шантажировать раскольников составлением новых «сказок»... Дав понять, что за взятку он оставит их в покое, он получил немного денег и шкурок красных лисиц.

В районе Белоярской слободы он уже действовал уверенно и нагло. Объехав старообрядческие селения, Карташов потребовал с каждого по пятьдесят рублей, а со скитов по тысяче. Да, видно, перегнул –  платить ему отказались, не побоялись и угроз начать «розыск». Веря в своё могущество, Карташов затребовал помощи у коменданта Белоярской крепости Пепелева.

В июле 1739 года из крепости во все прилегающие деревни отправились посыльщики, которые потребовали от всех крестьян, не исключая никого, явиться в Белоярскую крепость.

В деревне Новой Шадрихе, как только спровадили посыльщиков, сразу собрали сход.

– Ну, что делать будем, мужики? – начал Алексей Строителев.

– Власти требуют поголовной явки в крепость.

– Все это наговоры Карташова.

– Какая теперь разница, чьи наговоры.

– Кому охота в розыск попадать?

Заговорили почти все разом. Гаврил с удивлением наблюдал, как дружно мужики отказывались идти в крепость. Для него, Гаврилы, явка в крепость означала, что его проверят по сыскным бумагам, и если он не разыскивается и не имеет хозяйства, то отошлют на строительство завода к Демидову. Имеющих своё хозяйство, вновь объявившихся раскольников ожидала запись в двойной оклад.

Алексей дал высказаться всем и только потом заговорил снова.

– Давайте послушаем ещё одного человека, мужики. За вашими криками не слышал я ещё слов Семёна.

Семён Шадрин был почитаемым человеком в селе. От Кривощёковой до Белоярской слободы и Кузнецка знали его как справедливого человека, который не один раз решал крестьянские вопросы. Семён со старцем Каллистратом сидели в сторонке и тихо говорили между собой. Алексей попросил Семёна сказать людям слово. Шадрин ещё перекинулся несколькими фразами с Каллистратом и вошёл в круг.

– Настало, братья, время сказать слово не только мне, но и всем вам. Доколь мы будем терпеть, как нас гонят в церковь и заставляют крестится троеперстием....

Семён говорил и говорил, перечисляя крестьянские беды и невзгоды, и все, примолкнув, слушали его.

Сход решил, что нужно бежать, и просил Шадрина построить в соседней пустоши укреплённые избы, окопать рвом и оградить частоколом, чтобы можно было сесть в «запор».

Как в воду глядел Каллистрат, направляя Гаврилу к Шадрину, плотницкой работы оказалось невпроворот.

После схода в Новой Шадрихе вокруг выставили дозоры и начали готовиться к побегу. Высмотрели в лесу, на берегу Лосихи, место, где можно было укрыться на первое время и при случае оказать сопротивление. Выяснили, что и соседние сёла воспротивились явиться в крепость. На ближней пустоши дружно начали строить укреплённые избы. Топоры стучали с восхода до захода солнца. У Гаврилы гудом гудела спина и к вечеру слабели руки, а Семён всё торопил.

– Давай, мужики, поспешай, поспешай. Неровен час нагрянут антихристовы слуги.

– Сколь их слуг-то, не совладать им с нами.

– Отступятся, все ведь встали супротив.

Семён же знал своё, всё торопил.

-28-

Комендант Пепелев, подстрекаемый Карташовым, направил военные разведывательные команды в поисках подвластного ему населения. Одну из таких команд издали приметили дозорные Новой Шадрихи.

– Быстро скачи до отца, Савва, предупреди.

– А ты, чо, здесь останешься?

– Пока останусь, скачи!

К моменту прихода команды село было уже покинутым.

Несколько сот беглецов удалось обнаружить в лесу по реке Лосихе. Было видно по всему, что собравшиеся готовятся к самосожжению и не собираются подчиняться. Командовавший небольшим отрядом Усольцев приказал вернуться и доложил об увиденном коменданту. Другие малые команды тоже вернулись с плохими известиями.

Движение протестующих крестьян расширялось. Пепелев срочно послал гонца к кузнецкому воеводе, подробно описав случившееся и прося выслать усиленную военную команду. Воевода послал от себя служилого человека Захара Хлыновского с военной командой. Тот, в свою очередь, докладывал, что по дороге к деревне Мамоновой он обнаружил большую партию крестьян. Они засели в осаду в специально построенных укрепленных избах на берегу реки Чумыш, оградили их частоколом, поставили караул и оказали сопротивление. Они сообщили ему, что собрались здесь для защиты от управителя Карташова и хотят соединиться с крестьянами Новой Шадрихи. Во главе крестьян стоял бердский житель Иван Абрамов.

И команды Хлыновского оказалось явно мало. Шапошников вновь посылает Хлыновского, приказчика Гилева и кузнецкого дворянина Андрея Максюкова с солдатами. Им было приказано попытаться уговорить крестьян, а при необходимости применить силу. Уговоры не удались, а применить силу вновь не посмели.

Гилев сообщал, что приступом брать лагерь нелегко, все те избы кругом обнесены частоколом, а за заплотом построены четыре больших избы, да шесть малых, а с улицы в стенах есть прохожие двери, до того узкие, что едва может войти в них один человек... запасено много кудели, веников, смолы, соломы, бересты, а в желобах, проходящих близ строений, насыпан порох.

Крестьяне отказались покинуть укреплённые избы и передали Гилеву для воеводы «сказку», протестуя против насильственного обращения в православие.

«Сказка» писана Алексеем Строителевым от имени многих крестьян. После того как отбыли посланцы воеводы, большинство крестьян вновь разошлись по своим домам: хозяйство требовало повседневных забот.

Гаврил оставался в «запоре» среди немногочисленной охраны. Строителев и Шадрин тоже редко покидали укрепление. Все подчинялись Шадрину. Здесь Гаврил случайно услышал разговор Шадрина с Бурматовым.

– Семён, не видал ли ты Каллистрата?

– Нет, тоже хотел видеть, да нет его нигде.

– Опять улизнула эта старая лиса в кусты.

– Как до дела доходит, так за других прячется, а языком молоть горазд был. Заварил кашу, а расхлёбывай теперь без него.

Гавриле было несколько странно слышать такие слова о почитаемом всеми старце да и обо всём происходящем. На людях-то говорили совсем другое, бога и веру поминали через слово, а тут, тайком, готовы были поносить всех, и дело самими затеянное. Какое-то тревожное чувство овладело Гаврилой. Сразу вспомнилось и про подземный ход. Когда уже заканчивали строить избы, Семён поручил Гавриле особое дело.

– Надо от крайней избы, вон той, что ближе остальных к частоколу, прорыть подземный ход за частоколом. Тай-но.

– Зачем так?

Надо, стало быть, случись гонца послать в тайности или ещё что.

– Так одному не управиться.

– Дам помощников, только тихо, чтоб ни одна живая душа про то не проведала.

-29-

Крайнюю малую избу Семен Шадрин устроил для себя одного и занял её инструментом. Там же лежало несколько священных книг. Теперь Гаврил вспомнил, что давно не видел тех мужиков, с которыми выполнял наказ Семёна. Изба теперь стояла под крепким запором, один Семён входил туда.

Ловко тогда получилось с ходом тем, быстро сделали, надёжно.

Изнутри неприметной дверцей прикрыли, снаружи угодили под большой пень-выворотень.

Около месяца было всё спокойно, но в народе прошёл слух, что сам воевода идёт с воинством. Слух оказался правдивым, и снова все сели в «запор».

Сибирская Губернская Канцелярия девятнадцатого октября 1739 года отдала приказ кузнецкому воеводе Шапошникову и коменданту крепости майору де Гравве подавить сопротивление крестьян силой. Воинство выступило седьмого ноября. Было сто шестьдесят три солдата с ружьями и топорами, семь детей боярских и несколько крестьян. Отряд остановился в восьми верстах от Новой Шадрихи и начались переговоры в старообрядческом скиту близ часовни в присутствии всех собравшихся крестьян.

Шапошников предложил выдать зачинщиков и всем разойтись по домам.

Отвечал Семён Шадрин: «Мы, крестьяне и разночинцы, собрались здесь, в пустыне, во имя Иисуса Христосика. Жён и детей своих уберём мы здесь и упокоим. Живыми не сдадимся». Слова Семёна были поддержаны многоголосым одобрительным криком.

Утром следующего дня воевода возобновил переговоры, предварительно наказав де Гравве:

– Пока мы будем с ними про Христосика разговоры вести, постарайся отвлечь их чем и захватить «запор».

– Ждать ли результата переговоров?

– Нет. Тут уж всё ясно, эти фанатики не успокоятся, пока не поджарят на костре десяток другой мужиков да баб.

Де Гравве демонстративно отвёл на видное место большинство солдат, а сам с двумя десятками храбрецов, таясь, приблизился к «запору». По пути продвижения обнаружили под пнём тайный ход, но он был очень узок, и майор решил не трогать его, полагая, что он ещё сослужит свою службу.

Гаврил в этот час находился на крыше большого дома, рядом с восьми конечным крестом, венчавшим его. Наблюдая за непонятно снующими вдалеке солдатами, он совсем забыл посматривать в другую сторону, а когда глянул, то чуть не свалился с крыши от удивления. Совсем рядом к частоколу подползали другие солдаты. Гаврил подал тревожный сигнал, все всполошились, но отогнали солдат ружейной пальбой. Вторая попытка взять лагерь тоже не увенчалась успехом.

Двенадцатого числа Шапошников отдал майору приказ штурмовать лагерь.

– Много их там, воевода, случись, сгорят, не простят нам этого.

– Не уместны твои колебания, майор, оставь мы безнаказанно этот бунт, с нас спросится ещё больше.

– Значит штурмовать?

– Да, немедля более.

Дальнейшее свершилось довольно быстро. Увидев приближающихся солдат, крестьяне открыли стрельбу. Из часовни послышались звуки церковного пения, а из изб донесся удушающий запах ладана. Когда первые солдаты начали проникать за частокол, подожгли порох. От огромной силы взрыва дрогнула земля. Нестерпимый жар пламени заставил солдат отойти.

Тот день для Гаврилы начался с утренней молитвы, и потом нужно было сменить на посту Савву.

Моления почти не прекращались. В каждой избе день и ночь неистово били поклоны, шепча молитвы. В это утро в «запоре» было сотни три человек, многие здешние на ночь ушли в село.

-30-

Оставшиеся иступлённо молились. В больших избах было так тесно и душно, что Гаврил, войдя, сразу вспотел и тяжело задышал. Один из старцев медленно читал несколько слов из толстой засаленной книги, и все хором повторяли. Молясь, мужики и бабы сбились в тесную толпу, тут же среди них торчали головёнки ребятишек, а слабые старики и мальцы сидели и ползали по земляному полу. У всех были настолько отрешённые лица и взгляды, что, казалось, они ничего не видели и не понимали, знали только одно – повторять и повторять то, что им читали. «Любящих и бог любит», – вспомнил Гаврил одну из заповедей и тоже сотворил утреннюю молитву.

Сменив Савву, Гаврил осмотрелся. Весь их «запор» был окружён цепью солдат, которые медленно приближались. Несколько крестьян пытались прорваться снаружи от села, но их отогнали. Влез на крышу и Семён Шадрин. Окинув взглядом происходящее снаружи, он быстро спустился и забегал от избы к избе.

Внутри усилились голоса, всё быстрее и громче зазвучали слова молитв. Со всех дверей заструились сизые струйки дыма и удушающе терпко запахло ладаном.

Строителев, Яков Некрасов, Иван Абрамов и ещё несколько мужиков с ружьями кинулись к частоколу и начали стрелять по солдатам. Прозвучали и ответные выстрелы. Совсем рядом с головой что-то просвистело и ударило в дерево. Гаврил понял, что стреляют по нему. Схватив пистолет, он нырнул в люк и, увидев, как Семён с факелом вбежал в дальнюю большую избу, побежал к той же двери. Почти у всех дверей пылали костры веников и просмолённой пакли, огонь лизал уже стены и крыши. «Кто к богу, – к тому и бог”, – прошептал Гаврил и, засунув пистолет за пояс, вскочил в избу.

Внутри творилось невообразимое. Во все щели и двери снаружи врывались языки пламени, исключая возможность вырваться отсюда. В середине избы, кажется, ещё молились, вознося руки и взгляды кверху, а крайним было уже не до молитв. Люди срывали с себя горевшую одежду и пытались втиснуться в середину, но толпа была слишком плотной. На некоторых уже загорались волосы, и они, обезумев, бросались в пламя. Из всех глоток вырывался дикий, леденящий душу вопль.

«Кому сгореть – тот не утонул», – мелькнуло в сознании Гаврилы, – о Господи, за что караешь ты невинных, неужели не дошла до тебя праведная их молитва». Гаврил, неистово крестясь, зашептал слова молитвы, но увидел Семёна, и слова застряли в горле.

Семён стоял, прижавшись спиной к стене, узкий простенок отделял его от толпы и огня. Он был невозмутимо спокоен и молча взирал на происходящее, отблески пламени бликами плясали по его лицу. В его взгляде было какое-то блаженство или самодовольство.

Гавриле показалось, что это не человек, а сам сатана мечет из глаз своих красное пламя. Захотелось схватить его и швырнуть в огонь, им содеянный. Он кинулся к нему, но в это время земля качнулась от сильного взрыва и опрокинула его. Гаврил вскочил и, успев увидеть мелькнувшего в дверном проёме Семёна, кинулся следом. Всё горело и рушилось.

Смахнув охватившее голову пламя, Гаврил успел подскочить к двери малой избы прежде, чем Семён запёр её изнутри.

– Пусти, гад. Я покажу тебе, как сбегать!

– Сгинь, сгинь!

Дверь полностью открыть не удавалось. Гаврил заметил рядом непонятно, какой силой отброшенный дымящийся восьмиконечный крест, схватил его и, обжигая руки, со всей силы саданул им в дверь. Семёна внутри уже не было. Лаз был открыт, и Гаврил метнулся в него.

– Ах, нечестивец, пожёг столько люду и сбегать!

Ненависть утроила силы Гаврилы, и он почти догнал Шадрина.

Из лаза под пнём они выскочили один за другим.

Майор де Гравве не ошибся, полагая, что лазом воспользуется один из главарей, он и ждал там. Но никто не ожидал, что на первого выскочившего сходу набросится выскочивший следом и начнёт душить его. Первого едва удалось спасти от второго, с обгоревшими волосами и безумным взглядом.

– Что, праведники, сцепились-то, что не поделили?

– Да он облик божий потерял, борода-то обгорела.

-31-