-32-

БИКЕТ. Глава третья, ч.1.

Дело о шадринской гари расследовалось около года. Сотни людей были допрошены самым тщательным образом. Карташова тоже приказали арестовать, но он скрылся.

Шадрина и Калачикова допросил де Гравве в присутствии воеводы Шапошникова. С Шадриным было всё ясно, и его отправили сначала в Томск, а затем в Москву.

Гаврил с сильными ожогами рук и плеча, с обгоревшими волосами, преследующий Шадрина и пытающийся убить его, вызвал всеобщие симпатии. Несколько лет впитывал он в себя разговоры об истинной вере и борцах с нечестивцами, ловил каждое слово истинных старцев и без колебаний пошёл за Семёном на гибель в огонь. Но одним мигом всё это перевернулось в нём. Исчезнувший накануне самосожжения старец Каллистрат и Семён, так спокойно наблюдающий за муками горящих людей и в последний момент покинувший их, обернулись для Гаврилы из друзей во врагов. Не заступись солдаты за Шадрина, быть бы ему придушенным Гаврилой. В понятии Гаврилы не мог он быть больше праведным слугой всевышнего и, погубив стольких людей, не мог оставаться безнаказанным.

Майору понравился этот парень, был понятен его душевный порыв. Из дознания следовало, что на Гаврилу Калачикова розыска нет и, как не имеющий своего хозяйства, он должен быть передан на только что построенный Барнаульский завод. Тем временем в Кузнецк пришли известия о назначении де Гравве воеводой. Он воспользовался своей властью и направил Гаврилу в Бийскую крепость, но перед этим пожелал поговорить с ним.

– Ну, как, горелый, дела? Вижу, поджили раны твои.

-33-

Двор Старченковых оказался довольно обширным. Цепной пёс, признав хозяина, сменил яростный лай на приветливое повизгивание, но на Гаврилу сердито рычал. Распряжённых лошадей увела хозяйка.

– Ну, что, казачина, пойдём сполоснёмся с дороги.

– Пойдём.

– Припозднились мы сёдни, да что уж, теперь всё равно дома.

Спустились к сонной реке, холодные струи её тихо журчали по галькам.

– Стало быть, это Бия и есть?

– Она самая.

– А Катунь далеко?

– Не так уж и далеко, только за линией она, редко там бываем. А что? Интерес какой к Катуни есть?

– Да нет, так просто, друг строил там Катунскую крепость и бился за неё, много рассказывал.

– Побываешь ещё, казакам здесь туговато приходится, маловато их, а Катунская-то крепость не у места была, в стороне малость, потому и не сохранили её.

Умывшись, сели на опрокинутую лодку, тёплый ветерок едва потягивал вдоль реки и откуда-то доносился запах дыма.

– Гаврил, а как в казаки-то попал, откуда прибыл?

– Воевода благословил!

– Смотрю одежда у тебя вся новая, справная, а воинской амуниции нет и лошади нет.

– Будет всё, вот присягну царю-батюшке, и будет всё.

– Царь-то наш батюшка в пелёнках ещё.

– Вырастет.

– Воевода благословил, говоришь? Знаком ли с ним? Недавно он в воеводах.

– Привелось уже, познакомиться.

– Как он?

– Свойский вроде.

Гавриле вспомнился «свойский» березовский воевода и стало как-то грустно. А Ивана осенила интересная мысль, и он, поразмыслив минутку, затряс за плечо Гаврилу.

– Слушай, друг, такой интерес я тебе предложу, хошь заработать?

– Не до того мне счас будет, форпост укреплять прислали, плотничать.

– Брось ты пло-отничать, я тебе верное дело предлагаю.

– Нету их, верных-то дел, куда не поверни – всё клином выходит супротив нас.

– Будешь слушать аль нет?

– Говори, коль начал.

– Я ведь отставной, отслужил своё с божьей помощью, обзавёлся хозяйством, семью ещё ране завёл. Покружила меня служба, да всё обошлось. Так всё полегче, чем государевым крестьянам, хоть и много казённой работы исполняем. На этот раз ладная поездка вышла по всем статьям. Писал я прошение ещё по весне, ответ получил этот раз из канцелярии.

– О чём прошение-то?

– О том, друг мой, что разрешено мне заниматься рыбной ловлей по Катуни-реке аж три года вперёд: до самой Иши моя Катунь!

– Рыбачь на здоровье себе.

– Вот и требуется помощь твоя. Не больно помощников найдёшь тут, а сынами бог обидел меня, двух девок рощу, толку с них мало. Говоришь, что знаком с де Гравве, так давай я выпрошу тебя у приказчика через это. Занемог, мол, в дороге знакомый воеводы, десяток дён отдохнёшь на рыбалке, а? Хорошо поработаешь, я тебе лошадь к весне справлю с амуницией, верное слово моё, в обиде не останешься.

– Спробуй, уговори, не против я. Только о воеводе помолчи.

Они обговорили предстоящее дело и в дом вошли, когда самовар уже поостыл, а в светильнике едва теплился огонёк.

После трудной дороги и позднего чая лавка с шубой на ней показалась Гавриле желанным ложем, и сон моментально сморил его.

-34-

Старченков ранним утром отправился в крепость и умудрился первым попасть в канцелярию. Иван оказался прав, ему удалось уговорить приказчика Хабарова.

– Который это будет Калачиков? Трое должно прибыть новых.

– Тот вон, светловолосый, что под окном стоит.

– Не промахнулся ты, однако, смотри какого богатыря заарканил. Не угробь мне казака только, бедствуем мы людьми. Ну, с богом! Удачи вам!

– Бог смилостивится, все с рыбкой будем!

– Иди, иди, пока не передумал.

Этим же днём Гаврил покинул слободу.

Старченков давно уже готовился к этой рыбалке, всё было продумано до мелочей. Смена одного воеводы на другого в Кузнецке несколько задержала получение указа о разрешении рыбной ловли, но и сейчас было ещё не поздно. Осенняя рыбалка перед ледоставом обещала окупить не только все предварительные расходы, но и поиметь солидный куш наперёд. Осложнялось дело только там, что трудно было найти в осеннюю пору помощников, но и здесь обошлось, восемь человек было набрано – трудновато, но с неводом можно было управиться.

Гаврил и шестеро слободских мужиков быстро переправили за Бию невод и несколько мешков снаряжения. Иван крутился тут же, всюду поспевая.

– Гаврил, бродни проверил ли для себя?

– Годятся бродни, фартук ещё бы.

Есть для тебя фартук.

Из разговоров Гаврил понял, что лодки припрятаны где-то на Катуни, и человек там свой есть.

Вёрст через пять сосняк просветлел берёзками, за Бией пробирались с двумя вьючными лошадьми. Лучи заходящего солнца пронизывали осенний лес. Яркий ковёр из опавших листьев шелестел под ногами, и к земле клонились отягощённые ягодой ветки кустов калины и рябины. Гаврил остановился было у куста боярки, облепленного кроваво-красными ягодами, но его поторопили, спешили. Едва приметная тропинка вывела сначала на отлогий берег реки, а потом, за увальчиком, уткнулась в охотничью избушку. Гавкнула собачонка, подал голос и человек.

– Свои, смотрю, на ночь глядя, пожаловали.

Плюгавенький старикашка с задранным кверху носом вывалился из дверей.

– А, что, Матвей, чужие разве должны были пожаловать?

– Да нет, вроде, бог миловал.

– Ладно, если так.

– Заждался поди?

– Третёудни Петро заходил, сказывал, что не вернулся обоз ещё с Кузнецка. Сёдни и не ждал.

– Дощаник как? Долблёнка?

– Всё ладно, просмолил.

Иван ещё выспрашивал Матвея, а мужики уже сложили поклажу к стене и укрыли её рогожей. Солнце, казалось, только и ждало остановки людей и упрятало свои лучи, уступив место властителю тьмы.

Утром начали собираться в дальнейший путь. Дощаник оказался большой плоскодонной лодкой сажени в три с половиной длинной и с сажень в корме. Когда спустили его, то просмолённые борта его с аршин поднимались из воды, внутри он был разделён на несколько отсеков поперечными досками. Долблёнка была тоже вполне приличной и могла вместить всех восьмерых. Всё уложили в дощаник, немного поспорив, туда же вверх дном поместили и лодку.

– Кажись всё.

– Ну с богом, мужики! Я на саврасом денька через три до сростков двину, там и встретимся, в острове встаньте.

Наконец отчалили.

-35-

Путь предстоял вёрст тридцать вверх по Катуни. Шестеро ухватились за верёвку, привязанную аршина на два от носа дощаника. Один шёл с шестом, чтобы при случае поправить верёвку или оттолкнуть нос лодки, а Матвей прикуклился на беседке у кормового весла. Верёвка была надёжно-прочной, тянули смело, и под носом лодки, поднявшимся над водой, весело зажурчали струи воды. Собственно река и без того журчала, течение её было быстрым, вода прозрачна и холодна.

Продвигались вперёд довольно быстро. Опавшая вода оголила берега и острова. Шли вверх в основном дресвами, изредка переталкиваясь шестами с берега на берег или через затон. Солнце уже обежало полнеба и светило сзади, когда с севера-запада начали догонять тучки и потянул холодный ветерок.

– Мужики, попадёт смольё, так киньте в лодку, получим вечером.

– Тебе что там делать на корме-то, бери острогу, да коли счас.

– Рябит вода.

Смолья конечно набрали, по дресвам попадались и целые деревья, и пни и ветки, надрали и бересты с берёз.

Гаврилу поражало изобилие всяких ягод, хоть возами вози с любого острова, только многочисленные птицы кормились ею. Отяжелевшие тетерева едва отрывались от земли и, пролетев десяток саженей, падали вниз. В тихие затоны целыми косяками опускались перелётные утки. Уже после обеда, вновь проголодавшись, Гаврил всё чаще стал отправлять в рот горсти ягод, вкуснее прочих была ежевика.

Ближе к вечеру похолодало сильней, и в одном из затонов встали на ночёвку.

На сухой берег вытащили долблёнку и, установив её вверх дном, изнутри устлали ветками и сухими листьями. Матвей устраивал себе ложе в дощанике на неводе.

– Погоди, дед, гнездиться, ещё же лучить собрались, долблёнку-то мочить не будем.

– Давай козу ладить тоды.

Подручным материалом для козы оказался только котёл, его и закрепили впереди носа лодки в аршине над водой. Быстро сгущались сумерки, тут же у берега развели в козе костерок из смолёвых корней. Трое мужиков влезли в лодку.

– Возьмите меня с собой?

– Давай, чего там.

– Садись в самый нос, смольё подкидывать будешь в костёр.

Гаврил быстро влез в лодку. Двое братьев Угловых Иван да Петро с шестами встали в корму и направили лодку вдоль затона. Ближе к носу с острогой встал самый младший в артели – Василий.

– Левей ребята, давай поглубже.

– Налима для ухи кольни.

– Дровишек в огонь добавь.

Костёр освещал круг воды и переднюю часть лодки. Было видно, как множество мелких рыбёшек метались на мелководье, среди них стрелами проносились щурята. Едкий дым гнал слёзы из глаз, но костёр разгорелся, и дыма стало меньше. Очертания берегов потерялись в темноте, только мерцал костерок у ночлега. Из глубины, прямо навстречу лодке, стремительно неслась крупная рыбина, попав в зону света, мгновенно встала, ослепленная, и, плавно шевеля плавниками, начала поворачиваться. Быстрый удар остроги, и она уже трепыхалась в лодке. Рыбы было столько много, что только успевай поворачиваться. Василий забил ещё несколько щук и пяток окуней.

– Давай к быстрине поближе, на дресву.

– Там вон, кажись, коряга.

Около коряги достали двух налимов.

Неожиданно пошёл снежок, сначала реденько, а потом всё сильней закружили хлопья. Стало плохо видно дно, но у дресвы закололи несколько хайрюзов и даже талмешка.

– Хорош, Василь!

– Давай поворачивай.

-36-

Ночь просветлела. От выпавшего снега стало видно берега, а вода стала ещё темней. Налегая на шесты, погнали лодку к ночёвке. Гаврил, с общего согласия, вслед за Иваном и Петром тоже попытал своё рыбацкое счастье, но удары его не достигали цели, здесь требовалась определённая сноровка.

После наваристой ухи уставшие, с отяжелевшими животами отвалились от костра. Гавриле захотелось попить холодной воды, и он, припав губами к протоке, жадно пил студёную воду до тех пор, пока не перехватило дыхание.

– Пей казак, рыбка она водичку любит.

– Эт мы водичку любим.

– Всё одно, после рыбы шибче пить охота.

– Примораживает, однако, мужики.

– Ночной снег может и не стаять.

– Мороз-то в пору, а первый снег ноне припозднился, может и остаться.

Поговорили ещё о погоде, укладываясь спать, и примолкли. Тихо журчала речная протока.

На третий день пути, к вечеру, добрались до сростков. Две речные протоки, теснимые с берегов гранитными скалами, сливались в одно русло. На правом берегу громоздилась гора, величаво возвышаясь над всей округой. На левом берегу, чуть повыше, теснила реку малая горка, всё это Гаврил рассмотрел и облазил на следующий день, а по прибытии укрылись в острове. Это место часто посещалось калмыками, а встреча с ними была нежелательной. Тщательно всё разведав, успокоились. Ни на горе, ни вблизи её никого не было. Иван должен был прибыть на следующий день.

Гаврил за эти дни подружился с Василием. С ним и его отцом устроили они отдельный шалаш.

Отец и сын Шмаковы, приехавшие в слободу годом раньше, никак не могли устроить своё хозяйство, и надежда подзаработать пяток-десяток рублей привела их на эту рыбалку. В одном из пожаров в Красноярске сгорел их дом со всем нажитым добром. Остаток зимы Фома с женой, сыном и хромой дочерью пробатрачили у местного богатея, а весной согласились переселиться к Бийску. Уложив скудный свой скарб на одну телегу, присоединились они к обозу переселенцев. Только и на новом месте бог отвернулся от них. От тяжелой жизни зачахла и тихо сошла в могилу жена Фомы – Матрёна. Больная дочь была плохой помощницей в хозяйстве, и никак не удавалось выбраться из нужды.

Одна надежда была – на сына. Василий рос крепким, шустрым парнем и начал уже ухаживать за соседской дочкой, да кто пойдёт за такого бедняка. Девушек здесь было мало, добрых молодцев больше. Соседом Шмаковых был Старченков Иван.

К солнцезаходу мороз начал пощипывать уши.

– Однако, зима прёт.

– Днём снег не стаял, к ночи морозит.

Кабы нам тут не вмёрзнуть с рыбалкой этой.

Мужики, кутаясь в шубейки, двигались ближе к костру.

– Матвей, стрелил бы с мушкета своего десяток уток.

– Нельзя шум поднимать, за линией мы.

– Чо там нельзя, вся татарва счас в горах, за сотню вёрст отсель, не ближе.

– Всё одно нельзя.

– Заладил: нельзя, нельзя, давай стрельни!

Мужики насели на деда, а тот всё отнекивался.

– Ладно утром стрелю, счас-то темно уж.

Ладно хоть утром, а то три дня на ухе сидим.

Гаврил с Василием раньше остальных улеглись спать.

– Гаврил, видал ли младшую дочь Ивана?

– Видал двух, а которая из них кто, не знаю. Был-то во дворе ихнем конец ночи, когда все спали, да днём часок. Нравится младшая-то?

Василий глубоко вздохнул:

– Многим нравится.

Продолжение >>>